Случайный афоризм
Когда творишь, вычеркивай каждое второе слово, стиль от этой операции только выиграет. Сидней Смит
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

автором в детстве. После долгой  болезни  я  лежал  в  постели,
размаянный,  слабый,  как вдруг нашло на меня блаженное чувство
легкости и покоя. Мать, я знал, поехала  купить  мне  очередной
подарок:    планомерная   ежедневность   приношений   придавала
медленным вы-здоравливаниям и прелесть и смысл. Что  предстояло
мне  получить  на  этот  раз,  я  не  мог  угадать,  но  сквозь
магический кристалл  моего  настроения  я  со  сверхчувственной
ясностью  видел  ее  санки,  удалявшиеся  по Большой Морской по
направлению к Невскому (ныне Проспекту какого-то Октября,  куда
вливается  удивленный  Герцен). Я различал все: гнедого рысака,
его храп, ритмический щелк его  мошны  и  твердый  стук  комьев
мерзлой  земли  и  снега об передок. Перед моими глазами, как и
перед  материнскими,  ширился  огромный,  в   синем   сборчатом
ватнике,  кучерской  зад, с путевыми часами в кожаной оправе на
кушаке: они показывали двадцать минут третьего. Мать в вуали, в
котиковой шубе,  поднимала  муфту  к  лицу  грациозно-гравюрным
движением  нарядной  петербургской  дамы,  летящей  в  открытых
санях; петли медвежьей полости были сзади прикреплены  к  обоим
углам  низкой  спинки,  за  которую держался, стоя на запятках,
выездной с кокардой.
     Не выпуская санок из фокуса ясновидения, я  остановился  с
ними  перед  магазином  Треймана  на  Невском,  где продавались
письменные  принадлежности,  аппетитные   игральные   карты   и
безвкусные безделушки из металла и камня. Через несколько минут
мать вышла оттуда в сопровождении слуги: он нес за ней покупку,
которая показалась мне обыкновенным фаберовским карандашом, так
что  я  даже удивился и ничтожности подарка, и тому, что она не
может нести сама такую мелочь. Пока  выездной  запахивал  опять
полость,  я  смотрел  на  пар,  выдыхаемый всеми, включая коня.
Видел и знакомую ужимку  матери:  у  нее  была  привычка  вдруг
надуть  губы,  чтобы  отлепилась слишком тесная вуалетка, и вот
сейчас, написав это, нежное сетчатое ощущение ее холодной  щеки
под  моими  губами возвращается ко мне, летит, ликуя, стремглав
из снежно-синего, синеоконного (еще не спустили штор) прошлого.
     Вот она вошла ко мне в спальню  и  остановилась  с  хитрой
полуулыбкой.  В  объятиях  у нее большой, удлиненный пакет. Его
размер был так сильно сокращен в  моем  видении  оттого,  может
быть,  что  я  делал подсознательную поправку на отвратительную
возможность, что от недавнего  бреда  могла  остаться  у  вещей
некоторая   склонность   к   гигантизму.   Но   нет:   карандаш
действительно оказался желто-деревянным  гигантом,  около  двух
аршин  в длину и соответственно толстый. Это рекламное чудовище
висело в окне у Треймана как дирижабль, и  мать  знала,  что  я
давно  мечтаю  о нем, как мечтал обо всем, что нельзя было, или
не совсем можно было, за  деньги  купить  (приказчику  пришлось
сначала  снестись  с неким доктором Либнером, точно дело было и
впрямь врачебное). Помню секунду ужасного сомнения: из  графита
ли  острие, или это подделка? Нет, настоящий графит. Мало того,
когда несколько лет спустя я просверлил в боку  гиганта  дырку,
то  с  радостью  убедился,  что  становой графит идет через всю
длину: надобно отдать справедливость Фаберу  и  Либнеру,  с  их
стороны  это  было  сущее  "искусство  для  искусства". "О, еще
бы,--говаривала мать, когда бывало я  делился  с  нею  тем  или
другим  необычайным  чувством  или  наблюдением,--еще бы, это я
хорошо  знаю...".  И  с  жутковатой  простотой  она   обсуждала
телепатию, и сны, и потрескивающие столики, и странные ощущения
"уже  раз виденного" (le deja vu). Среди отдаленных ее предков,
сибирских Рукавишниковых (коих не должно смешивать с известными
московскими купцами того же имени), были староверы,  и  звучало
что-то   твердо-сектантское   в   ее  отталкивании  от  обрядов

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.