Случайный афоризм
Писать - значит в известном смысле расчленять мир (или книгу) и затем составлять их заново. Ролан Барт
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

автором в детстве. После долгой  болезни  я  лежал  в  постели,
размаянный,  слабый,  как вдруг нашло на меня блаженное чувство
легкости и покоя. Мать, я знал, поехала  купить  мне  очередной
подарок:    планомерная   ежедневность   приношений   придавала
медленным вы-здоравливаниям и прелесть и смысл. Что  предстояло
мне  получить  на  этот  раз,  я  не  мог  угадать,  но  сквозь
магический кристалл  моего  настроения  я  со  сверхчувственной
ясностью  видел  ее  санки,  удалявшиеся  по Большой Морской по
направлению к Невскому (ныне Проспекту какого-то Октября,  куда
вливается  удивленный  Герцен). Я различал все: гнедого рысака,
его храп, ритмический щелк его  мошны  и  твердый  стук  комьев
мерзлой  земли  и  снега об передок. Перед моими глазами, как и
перед  материнскими,  ширился  огромный,  в   синем   сборчатом
ватнике,  кучерской  зад, с путевыми часами в кожаной оправе на
кушаке: они показывали двадцать минут третьего. Мать в вуали, в
котиковой шубе,  поднимала  муфту  к  лицу  грациозно-гравюрным
движением  нарядной  петербургской  дамы,  летящей  в  открытых
санях; петли медвежьей полости были сзади прикреплены  к  обоим
углам  низкой  спинки,  за  которую держался, стоя на запятках,
выездной с кокардой.
     Не выпуская санок из фокуса ясновидения, я  остановился  с
ними  перед  магазином  Треймана  на  Невском,  где продавались
письменные  принадлежности,  аппетитные   игральные   карты   и
безвкусные безделушки из металла и камня. Через несколько минут
мать вышла оттуда в сопровождении слуги: он нес за ней покупку,
которая показалась мне обыкновенным фаберовским карандашом, так
что  я  даже удивился и ничтожности подарка, и тому, что она не
может нести сама такую мелочь. Пока  выездной  запахивал  опять
полость,  я  смотрел  на  пар,  выдыхаемый всеми, включая коня.
Видел и знакомую ужимку  матери:  у  нее  была  привычка  вдруг
надуть  губы,  чтобы  отлепилась слишком тесная вуалетка, и вот
сейчас, написав это, нежное сетчатое ощущение ее холодной  щеки
под  моими  губами возвращается ко мне, летит, ликуя, стремглав
из снежно-синего, синеоконного (еще не спустили штор) прошлого.
     Вот она вошла ко мне в спальню  и  остановилась  с  хитрой
полуулыбкой.  В  объятиях  у нее большой, удлиненный пакет. Его
размер был так сильно сокращен в  моем  видении  оттого,  может
быть,  что  я  делал подсознательную поправку на отвратительную
возможность, что от недавнего  бреда  могла  остаться  у  вещей
некоторая   склонность   к   гигантизму.   Но   нет:   карандаш
действительно оказался желто-деревянным  гигантом,  около  двух
аршин  в длину и соответственно толстый. Это рекламное чудовище
висело в окне у Треймана как дирижабль, и  мать  знала,  что  я
давно  мечтаю  о нем, как мечтал обо всем, что нельзя было, или
не совсем можно было, за  деньги  купить  (приказчику  пришлось
сначала  снестись  с неким доктором Либнером, точно дело было и
впрямь врачебное). Помню секунду ужасного сомнения: из  графита
ли  острие, или это подделка? Нет, настоящий графит. Мало того,
когда несколько лет спустя я просверлил в боку  гиганта  дырку,
то  с  радостью  убедился,  что  становой графит идет через всю
длину: надобно отдать справедливость Фаберу  и  Либнеру,  с  их
стороны  это  было  сущее  "искусство  для  искусства". "О, еще
бы,--говаривала мать, когда бывало я  делился  с  нею  тем  или
другим  необычайным  чувством  или  наблюдением,--еще бы, это я
хорошо  знаю...".  И  с  жутковатой  простотой  она   обсуждала
телепатию, и сны, и потрескивающие столики, и странные ощущения
"уже  раз виденного" (le deja vu). Среди отдаленных ее предков,
сибирских Рукавишниковых (коих не должно смешивать с известными
московскими купцами того же имени), были староверы,  и  звучало
что-то   твердо-сектантское   в   ее  отталкивании  от  обрядов

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.