Случайный афоризм
Если бы я был царь, я бы издал закон, что писатель, который употребит слово, значения которого он не может объяснить, лишается права писать и получает 100 ударов розог. Лев Николаевич Толстой
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

отделяли меня от притушенного Парижа. Лежавшая на диване газета
сообщала крупными литерами о нападении Германии на Голландию.
     Передо   мной  лист  скверной  бумаги,  на  котором  в  ту
лилово-черную парижскую ночь я нарисовал диаграмму моей задачи.
Белые: Король, а7; Ферзь, Ь6; Ладьи, f4 и Ь5; Слоны, е4  и  Ь8;
Кони,  d8  и е6; Пешки, Ь7 и g3. Черные: Король, е5; Ладья, g7;
Слон, h6; Кони, е2 и g5; Пешки, еЗ, с6, d7.  Белые  начинают  и
дают  мат в два хода. Решение дано в следующей главе. Ложный же
след, иллюзорная комбинация: пешка идет на Ь8 и превращается  в
коня,  после  чего  белые тремя разными, очаровательными матами
отвечают на три по-разному раскрытых  шаха  черных;  но  черные
разрушают  всю эту блестящую комбинацию тем, что, вместо шахов,
делают маленький, никчемный с виду, выжидательный ход в  другом
месте  доски.  В  одном  углу  листа  с диаграммой стоит тот же
штемпель, которым чья-то неутомимая и бездельная рука  украсила
все книги, все бумаги, вывезенные мной из Франции в мае 1940-го
года.  Это-- круглый пуговичный штемпель, и цвет его--последнее
слово  спектра:  violet  de  bureau   (Канцелярская   лиловизна
(франи.).).  В центре видны две прописные буквы, большое
"R" и большое "F", инициалы Французской Республики.  Из  других
букв,  несколько  меньшего  формата,  составляются по периферии
штемпеля интересные  слова  "Contrфle  des  Informations".  Эту
тайную информацию я теперь могу обнародовать.

     ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

     1

     "О,  как гаснут--по-степи, по-степи, удаляясь, годы!" Годы
гаснут, мой Друг, и, когда  удалятся  совсем,  никто  не  будет
знать,  что  знаем  ты  да  я.  Наш  сын  растет; розы Пестума,
туманного  Пестума,   отцвели;   люди   неумные,   с   большими
способностями  к  математике,  лихо  добираются  до  тайных сил
природы, которые кроткие, в  ореоле  седин,  и  тоже  не  очень
далекие  физики  предсказали  (к  тайному  своему удивлению), А
потому пожалуй пора, мой друг,  просмотреть  древние  снимочки,
пещерные рисунки поездов и аэропланов, залежи игрушек в чулане.
     Заглянем  еще  дальше, а именно вернемся к майскому утру в
1934-ом году, в Берлине. Мы ожидали ребенка.  Я  отвез  тебя  в
больницу  около  Байришер Плац и в пять часов утра шел домой, в
Груневальд,  Весенние  цветы   украшали   крашеные   фотографии
Гинденбурга   и   Гитлера   в  витринах  рамочных  и  цветочных
магазинов. Левацкие группы воробьев устраивали громкие собрания
в  сиреневых  кустах  палисадников  и  в  притротуарных  липах.
Прозрачный  рассвет  совершенно  обнажил  одну  сторону  улицы,
другая же сторона вся еще синела от холода. Тени  разной  длины
постепенно  сокращались,  и  свежо пахло асфальтом. В чистоте и
пустоте незнакомого часа тени  лежали  с  непривычной  стороны,
получалась   полная   перестановка,   не   лишенная  некоторого
изящества, вроде того, как отражается в зеркале  у  парикмахера
отрезок  панели с беспечными прохожими, уходящими в отвлеченный
мир,-- который вдруг перестает  быть  забавным  и  обдает  душу
волною  ужаса.  Когда  я думаю о моей любви к кому-либо, у меня
привычка проводить радиусы  от  этой  любви,  от  нежного  ядра
личного  чувства  к  чудовищно  ускользающим  точкам вселенной.
Что-то  заставляет  меня  как  можно  сознательнее  примеривать
личную любовь к безличным и неизмеримым величинам,-- к пустотам
между  звезд, к туманностям (самая отдаленность коих уже
есть род безумия), к ужасным западням вечности,  ко  всей  этой
беспомощности,  холоду,  головокружению,  крутизнам  времени  и

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.