Случайный афоризм
Поэт - это та же женщина, только беременная стихом. Бауржан Тойшибеков
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

которые  мне  хотелось  добрать  и  сохранить  для писательских
нужд!) он, не сердясь--хотя было на что сердиться,--а напротив,
с кроткой печалью, рассказал, что недавно  провел  целую  ночь,
терпеливо  наблюдая  за  приятелем,  который  решил покончить с
собой и после некоторых уговоров  согласился  проделать  это  в
присутствии  Дитриха,  но  увы,  приятель  оказался  бесчестным
обманщиком и, вместо того, чтобы выстрелить  себе  в  рот,  как
было  обещано, грубо напился и к утру был в самом наглом
настроении -- хохотал и брился. Я давно потерял из виду  милого
Дитриха, но вполне ясно представляю себе выражение совершенного
удовлетворения  и облегчения ("...наконец-то..,") в его светлых
форелевых глазах, когда он нынче, в гемютном (Уютном  (от  нем.
gemьtlich))  немецком  городке,  избежавшем  бомбежки,  в кругу
других ветеранов гитлеровских походов и  опытов,  демонстрирует
друзьям,  которые  с  гоготом  добродушного  восхищения ("Дизер
Дитрих!") бьют себя ладонью по ляжке, те абсолютно вундербар  (
Чудесные  (нем.  wunderbar).)  фотографии,  которые  так
неожиданно, и дешево, ему за те годы посчастливилось снять.

     3

     Почти все, что могу сказать о берлинской поре  моей  жизни
(1922--1937),  издержано  мной в романах и рассказах, которые я
тогда же писал. Сначала эмигрантских гонораров не могло хватать
на жизнь. Я усердно давал уроки английского и  французского,  а
также   и   тенниса.   Много  переводил--начиная  с  "Alice  in
Wonderland"  ("Алиса  в  Стране  чудес"  (англ.).)   (за
русскую  версию  которой  получил пять долларов) и кончая всем,
чем угодно, вплоть до коммерческих  описаний  каких-то  кранов.
Однажды,  в  двадцатых  годах, я составил для "Руля" новинку --
шараду, вроде тех, которые появлялись в лондонских газетах,-- и
тогда-то я и придумал новое слово "крестословица", столь крепко
вошедшее в обиход.
     О  "Руле"  вспоминаю  с  большой   благодарностью.   Иосиф
Владимирович Гессен был моим первым читателем. Задолго до того.
как  в  его  же  издательстве  стали  выходить  мои книги, он с
отеческим попустительством мне давал  питать  "Руль"  незрелыми
стихами.  Синева  берлинских  сумерек,  шатер углового каштана,
легкое  головокружение,  бедность,  влюбленность,  мандариновый
оттенок  преждевременной  световой  рекламы и животная тоска по
еще свежей России,-- все это  в  ямбическом  виде  волоклось  в
редакторский  кабинет,  где  И. В. близко подносил лист к лицу.
Уже к концу двадцатых годов стали  приносить  приличные  деньги
переводные права моих книг, и в 1929-ом году мы с тобой поехали
ловить  бабочек  в Пиренеях, В конце тридцатых годов мы и вовсе
покинули Германию, а до  того,  в  течение  нескольких  лет,  я
навещал  Париж для публичных чтений и тогда обычно стоял у Ильи
Исидоровича  Фондаминского.  Политические  и  религиозные   его
интересы  мне  были  чужды, нрав и навыки были у нас совершенно
различные, мою литературу он больше принимал на веру,--  и  все
это   не   имело   никакого  значения.  Попав  в  сияние  этого
человечнейшего  человека,  всякий  проникался  к  нему   редкой
нежностью  и  уважением.  Одно  время  я жил у него в маленьком
будуаре рядом со столовой, где  часто  происходили  по  вечерам
собрания,  на  которые  хозяин  благоразумно  меня  не  пускал.
Замешкав с  уходом,  я  иногда  невольно  попадал  в  положение
пленного  подслушивателя;  помнится,  однажды двое литераторов,
спозаранку явившихся в эту соседнюю  столовую,  заговорили  обо
мне.  "Что,  были  вчера на вечере Сирина?". "Был". "Ну, как?".
"Да так, знаете--". Диалог к сожалению  прервал  третий  гость,

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.