Случайный афоризм
Не тот писатель оригинален, который никому не подражает, а тот, кому никто не в силах подражать. Франсуа Рене де Шатобриан
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

которые  мне  хотелось  добрать  и  сохранить  для писательских
нужд!) он, не сердясь--хотя было на что сердиться,--а напротив,
с кроткой печалью, рассказал, что недавно  провел  целую  ночь,
терпеливо  наблюдая  за  приятелем,  который  решил покончить с
собой и после некоторых уговоров  согласился  проделать  это  в
присутствии  Дитриха,  но  увы,  приятель  оказался  бесчестным
обманщиком и, вместо того, чтобы выстрелить  себе  в  рот,  как
было  обещано, грубо напился и к утру был в самом наглом
настроении -- хохотал и брился. Я давно потерял из виду  милого
Дитриха, но вполне ясно представляю себе выражение совершенного
удовлетворения  и облегчения ("...наконец-то..,") в его светлых
форелевых глазах, когда он нынче, в гемютном (Уютном  (от  нем.
gemьtlich))  немецком  городке,  избежавшем  бомбежки,  в кругу
других ветеранов гитлеровских походов и  опытов,  демонстрирует
друзьям,  которые  с  гоготом  добродушного  восхищения ("Дизер
Дитрих!") бьют себя ладонью по ляжке, те абсолютно вундербар  (
Чудесные  (нем.  wunderbar).)  фотографии,  которые  так
неожиданно, и дешево, ему за те годы посчастливилось снять.

     3

     Почти все, что могу сказать о берлинской поре  моей  жизни
(1922--1937),  издержано  мной в романах и рассказах, которые я
тогда же писал. Сначала эмигрантских гонораров не могло хватать
на жизнь. Я усердно давал уроки английского и  французского,  а
также   и   тенниса.   Много  переводил--начиная  с  "Alice  in
Wonderland"  ("Алиса  в  Стране  чудес"  (англ.).)   (за
русскую  версию  которой  получил пять долларов) и кончая всем,
чем угодно, вплоть до коммерческих  описаний  каких-то  кранов.
Однажды,  в  двадцатых  годах, я составил для "Руля" новинку --
шараду, вроде тех, которые появлялись в лондонских газетах,-- и
тогда-то я и придумал новое слово "крестословица", столь крепко
вошедшее в обиход.
     О  "Руле"  вспоминаю  с  большой   благодарностью.   Иосиф
Владимирович Гессен был моим первым читателем. Задолго до того.
как  в  его  же  издательстве  стали  выходить  мои книги, он с
отеческим попустительством мне давал  питать  "Руль"  незрелыми
стихами.  Синева  берлинских  сумерек,  шатер углового каштана,
легкое  головокружение,  бедность,  влюбленность,  мандариновый
оттенок  преждевременной  световой  рекламы и животная тоска по
еще свежей России,-- все это  в  ямбическом  виде  волоклось  в
редакторский  кабинет,  где  И. В. близко подносил лист к лицу.
Уже к концу двадцатых годов стали  приносить  приличные  деньги
переводные права моих книг, и в 1929-ом году мы с тобой поехали
ловить  бабочек  в Пиренеях, В конце тридцатых годов мы и вовсе
покинули Германию, а до  того,  в  течение  нескольких  лет,  я
навещал  Париж для публичных чтений и тогда обычно стоял у Ильи
Исидоровича  Фондаминского.  Политические  и  религиозные   его
интересы  мне  были  чужды, нрав и навыки были у нас совершенно
различные, мою литературу он больше принимал на веру,--  и  все
это   не   имело   никакого  значения.  Попав  в  сияние  этого
человечнейшего  человека,  всякий  проникался  к  нему   редкой
нежностью  и  уважением.  Одно  время  я жил у него в маленьком
будуаре рядом со столовой, где  часто  происходили  по  вечерам
собрания,  на  которые  хозяин  благоразумно  меня  не  пускал.
Замешкав с  уходом,  я  иногда  невольно  попадал  в  положение
пленного  подслушивателя;  помнится,  однажды двое литераторов,
спозаранку явившихся в эту соседнюю  столовую,  заговорили  обо
мне.  "Что,  были  вчера на вечере Сирина?". "Был". "Ну, как?".
"Да так, знаете--". Диалог к сожалению  прервал  третий  гость,

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.