Случайный афоризм
Для нас, писателей, ругань ничего не значит, мы живем для того, чтобы о нас кричали; одно только молчание нас губит. Сэмюэл Джонсон
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

воспоминание.

     5

     Вновь посетив Англию после семнадцатилетнего  перерыва,  я
допустил  грубую  ошибку,  а  именно отправился в Кембридж не в
тихо сияющий майский день, а под  ледяным  февральским  дождем,
который  всего  лишь  напомнил  мне мою старую тоску по родине.
Милорд Бомстон, теперь профессор Бомстон,  с  рассеянным  видом
повел  меня  завтракать  в  ресторан,  который  я хорошо знал и
который  должен  был  бы   обдать   меня   воспоминаниями,   но
переменилась вся обстановка, даже потолок перекрасили, и окно в
памяти   не   отворилось.  Бомстон  бросил  курить.  Его  черты
смягчились, его  мысли  полиняли.  В  этот  день  его  занимало
какое-то  совершенно  постороннее обстоятельство (что-то насчет
его незамужней сестры, жившей у него в экономках,-- она кажется
заболела, и ее должны были оперировать в  этот  день),  и,  как
бывает  у  однодумов,  эта  побочная  забота  явно  мешала  ему
хорошенько сосредоточиться на том очень важном и спешном  деле,
в  котором  я  так  надеялся  на его совет. Мебель была другая,
форма у продавщиц была другая,  без  тех  фиолетовых  бантов  в
волосах,   и  ни  одна  из  них  не  была  и  наполовину  столь
привлекательна, как та, в пыльном луче прошлого, которую я  так
живо  помнил.  Разговор  разваливался,  и  Бомстон  уцепился за
политику. Дело было уже  в  конце  тридцатых  годов,  и  бывшие
попутчики  из  эстетов  теперь поносили Сталина (перед которым,
впрочем, им еще предстояло  умилиться  в  пору  Второй  мировой
войны).  В  свое  время,  в начале двадцатых годов, Бомстон, по
невежеству своему, принимал собственный  восторженный  идеализм
за  нечто  романтическое  и  гуманное  в  мерзостном  ленинском
режиме. Теперь, в не менее мерзостное царствование Сталина,  он
опять  ошибался,  ибо  принимал количественное расширение своих
знаний за какую-то качественную перемену к худшему  в  эволюции
советской  власти.  Гром  "чисток",  который  ударил  в "старых
большевиков", героев его юности,  потряс  Бомстона  до  глубины
души,  чего  в молодости, во дни Ленина, не могли сделать с ним
никакие стоны из Соловков и с Лубянки. С ужасом  и  отвращением
он  теперь  произносил  имена  Ежова  и Ягоды, но совершенно не
помнил их предшественников, Урицкого и Дзержинского. Между  тем
как  время  исправило его взгляд на текущие советские дела, ему
не  приходило  в  голову  пересмотреть  и  может  быть  осудить
восторженные   и   невежественные   предубеждения  его  юности:
оглядываясь на короткую ленинскую эру, он все видел в ней нечто
вроде quinquennium  Neronis  (Нероновское  пятилетие  (лат.)
).
     Бомстон  посмотрел  на часы, и я посмотрел на часы тоже, и
мы расстались, и я пошел бродить под дождем по городу, а  затем
посетил  знаменитый  парк  моего  бывшего  колледжа, и в черных
ильмах нашел знакомых галок,  а  в  дымчато-бисерной  траве  --
первые  крокусы, словно крашенные посредством пасхальной химии.
Снова гуляя под  этими  столь  воспетыми  деревьями,  я  тщетно
пытался достичь по отношению к своим студенческим годам того же
пронзительного  и трепетного чувства прошлого, которое тогда, в
те годы, я испытывал к своему отрочеству.
     Ненастный день сузился до бледно-желтой полоски  на  сером
западе,  когда,  решив  перед  отъездом  посетить моего старого
тютора Гаррисона, я  направился  через  знакомый  двор,  где  в
тумане  проходили  призраки  в  черных  плащах.  Я  поднялся по
знакомой лестнице, узнавая подробности,  которых  не  вспоминал
семнадцать  лет,  и  автоматически  постучал  в знакомую дверь.

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.