Случайный афоризм
Писатель существует только тогда, когда тверды его убеждения. Оноре де Бальзак
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

воспоминание.

     5

     Вновь посетив Англию после семнадцатилетнего  перерыва,  я
допустил  грубую  ошибку,  а  именно отправился в Кембридж не в
тихо сияющий майский день, а под  ледяным  февральским  дождем,
который  всего  лишь  напомнил  мне мою старую тоску по родине.
Милорд Бомстон, теперь профессор Бомстон,  с  рассеянным  видом
повел  меня  завтракать  в  ресторан,  который  я хорошо знал и
который  должен  был  бы   обдать   меня   воспоминаниями,   но
переменилась вся обстановка, даже потолок перекрасили, и окно в
памяти   не   отворилось.  Бомстон  бросил  курить.  Его  черты
смягчились, его  мысли  полиняли.  В  этот  день  его  занимало
какое-то  совершенно  постороннее обстоятельство (что-то насчет
его незамужней сестры, жившей у него в экономках,-- она кажется
заболела, и ее должны были оперировать в  этот  день),  и,  как
бывает  у  однодумов,  эта  побочная  забота  явно  мешала  ему
хорошенько сосредоточиться на том очень важном и спешном  деле,
в  котором  я  так  надеялся  на его совет. Мебель была другая,
форма у продавщиц была другая,  без  тех  фиолетовых  бантов  в
волосах,   и  ни  одна  из  них  не  была  и  наполовину  столь
привлекательна, как та, в пыльном луче прошлого, которую я  так
живо  помнил.  Разговор  разваливался,  и  Бомстон  уцепился за
политику. Дело было уже  в  конце  тридцатых  годов,  и  бывшие
попутчики  из  эстетов  теперь поносили Сталина (перед которым,
впрочем, им еще предстояло  умилиться  в  пору  Второй  мировой
войны).  В  свое  время,  в начале двадцатых годов, Бомстон, по
невежеству своему, принимал собственный  восторженный  идеализм
за  нечто  романтическое  и  гуманное  в  мерзостном  ленинском
режиме. Теперь, в не менее мерзостное царствование Сталина,  он
опять  ошибался,  ибо  принимал количественное расширение своих
знаний за какую-то качественную перемену к худшему  в  эволюции
советской  власти.  Гром  "чисток",  который  ударил  в "старых
большевиков", героев его юности,  потряс  Бомстона  до  глубины
души,  чего  в молодости, во дни Ленина, не могли сделать с ним
никакие стоны из Соловков и с Лубянки. С ужасом  и  отвращением
он  теперь  произносил  имена  Ежова  и Ягоды, но совершенно не
помнил их предшественников, Урицкого и Дзержинского. Между  тем
как  время  исправило его взгляд на текущие советские дела, ему
не  приходило  в  голову  пересмотреть  и  может  быть  осудить
восторженные   и   невежественные   предубеждения  его  юности:
оглядываясь на короткую ленинскую эру, он все видел в ней нечто
вроде quinquennium  Neronis  (Нероновское  пятилетие  (лат.)
).
     Бомстон  посмотрел  на часы, и я посмотрел на часы тоже, и
мы расстались, и я пошел бродить под дождем по городу, а  затем
посетил  знаменитый  парк  моего  бывшего  колледжа, и в черных
ильмах нашел знакомых галок,  а  в  дымчато-бисерной  траве  --
первые  крокусы, словно крашенные посредством пасхальной химии.
Снова гуляя под  этими  столь  воспетыми  деревьями,  я  тщетно
пытался достичь по отношению к своим студенческим годам того же
пронзительного  и трепетного чувства прошлого, которое тогда, в
те годы, я испытывал к своему отрочеству.
     Ненастный день сузился до бледно-желтой полоски  на  сером
западе,  когда,  решив  перед  отъездом  посетить моего старого
тютора Гаррисона, я  направился  через  знакомый  двор,  где  в
тумане  проходили  призраки  в  черных  плащах.  Я  поднялся по
знакомой лестнице, узнавая подробности,  которых  не  вспоминал
семнадцать  лет,  и  автоматически  постучал  в знакомую дверь.

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.