Случайный афоризм
Тот не писатель, кто не прибавил к зрению человека хоть немного зоркости. Константин Георгиевич Паустовский
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

грустно! Я могу распылиться на двенадцать тысяч точек, могу летать, могу видеть
свет, радость, восторг и все тайны; могу любить и быть любимым, могу гореть и
зажигать, могу жить и воскресать, но я не могу больше вернуться в этот сладкий,
одномерный и самый лучший мир простого Израиля, где есть я, Якутия и моя цель; и
где мы просто можем плыть на корабле посреди Лены, и нам не нужно ничего
говорить!.. Где моя глупость, где моя религия, где моя война!.. Неужели, Израиль
- то же самое, что и Советская Депия, только с другой стороны?! И что тогда есть
Якутия? А может, она и есть все?!!
- Ах вот вы какой, - сказал Софрон Жукаускас, выслушав эту тираду. - Когда мы
прилетим, я все о вас сообщу. Или вам лучше лечь в психбольницу?!
- Говорите, мой друг, говорите... - жалобно сказал Головко. - Ваше слово сделает
меня другим существом, или даст мне шанс. Я ведь могу убить вас, мне наплевать.
Ведите меня, куда угодно, я буду подчиняться вам. Хотите, захватим этот
геликоптер?
- Я подумаю, - серьезно ответил Софрон и отвернулся. Они продолжали лететь на
юго-запад, и там существовали другие земли и реки под небом, и в них происходила
жизнь и наступала смерть. Абрам Головко плакал.



Замба вторая
Где-то внизу была легкость, и мир был в городе, и огни горели на сверкающих
крышах зеркальных цветных домов. Внутри были бокалы, чудесная дезодорированная
чистота, красное ночное свечение букв и картинок и убедительный уют жизненного
удовлетворения, заключающегося в удовольствии труда, любви и утреннего
фруктового сока. Произведенный блеск преобразованной реальности был
ненавязчивым, необходимым и нарочито приятным; ласка мерцающих вечерних
бассейнов вспоминалась сразу же при одном только взгляде на совершенство
нескольких кусочков льда в зеленом напитке; утомление от разнообразной
деятельности было милым и слегка смешным, словно счастливая старость, и
неизменное настроение уверенности, сосредоточенности и ожидания удачи парило
везде. Мир превратился в напряженную легкоть. Вспышка построенной красоты стала
любимой средой обитания. Задворки прекрасных районов города, осуществленного в
самом лучшем виде, источали неотвратимое благополучие, И реки, текущие, как
всегда, излучали какое-то счастливое свечение, похожее на радужное блистание
веселящихся каждую ночь улиц, или на праздник довольной семьи, не подозревающей
о своей изначальной несостоятельности, и откровенно любящей розовый торт на
именинном столе.
Жукаускас и Головко дремали, привязанные в своих креслах в вертолете. Видимо,
рядом был Мирный, потому что свежесть пронизывала ветер полета блаженным
присутствием какой-то незримой, но прекрасной устойчивости мира, явленного
сейчас внизу лучезарными огнями мягкого, почти волшебного света, словно
взорвавшего бесконечную лесотундру, заполнившую все, и очерчивающего красивые
контуры зданий, полей и дорог призрачными линиями подлинной нереальности. И это
действительно существовало внизу и вдали, и этого как будто и не было, и все же
лесотундра кончалась и переставала больше быть; и там на самом деле начинался
волшебный туман, город грез, ласковый сонный массив мостов, домов и новых путей;
и, может быть, там скрывался бредовый сотворенный океан из пляжей и рыб, а может
быть, там просто был необычный поселок, превращенный жаждущим взглядом в чудо. И
кресла, наверное, там были лиловыми и белыми, как цветы тундры; и скатерти там
пахли крахмалом и духами, словно воротничок лорда, поцеловавшего прекрасную
даму; и вода там была прозрачной и нежной, как будто кружевной пеньюар
возлюбленной; и деревья там были изящными и большими, как лошади лучших пород.
Может быть, это Мирный. Пена лучшего пива есть его суть, соломинка среди льда в
коктейле есть его цель, ванная в розовой полутьме есть его любовь, шкаф со
стеклянной дверцей есть его радость. Если наступает новый месяц и зажигается
неоновый свет на стенах его домов, то, значит, приходит время веселья и буйства,
и баров, сокрытых всюду, где только есть подвалы и углы; и некто в розовом
пиджаке, в зеленых запонках и в очках будет танцевать свой танец около пушистой
кушетки рядом с торшером, и кто-то будет просто спать в коричневой кровати

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.