Случайный афоризм
То, что написано без усилий, читается, как правило, без удовольствия. Джонсон
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

- Конечно, - согласился Головко, встал с матраса и сделал два приседания.
- Вот и все, - удовлетворенно сказал Хек. - Вы - не Бог Якутии. Ничего у вас не
получилось.
Это было, поэтому кончилось, но остался ядовитый, гнусный цветок. И везде была
пульсация болезни, бездумье и бараний грех. Можно было именоваться Хрен. Головко
застонал, сел на матрас, закрыл глаза и опять широко раскрыл их. Перед ним стоял
Хек; костер догорел, и Васильев, сидящий на корточках рядом был одет в
коричневый халат с желтой полосой.
- Праздник <Кэ>, - сказал Хек и взмахнул рукой.
- Пожалуйста, ответьте мне на один вопрос... - попросил Головко, ударив себя
двумя своими кулаками по голове. - Я прошу только одного, ищу только одно, жду
только ответ.
- Готов, - сказал Саша Васильев.
- Кто Бог Якутии? Кто это?
- В принципе, Юрюнг Айыы Тойон, - ответил Хек, - а вообще, непонятно. Возможно,
его нет.
- Избавьте меня! - закричал Абрам Головко. - Я больше не выдерживаю Бога!
- Молитесь, - сказали Васильев и Хек.
Хек подпрыгнул четыре раза, издал из себя какое-то сопение, поднял ногу, потом
топнул ей по земле. Васильев подошел к человеку в желтой одежде, ударил его
кулаком в спину, засмеялся и произнес: <Вы-же-бы-же. Вы-же-бы-же>. Потом он
нагнулся, набрал в костре золы и засунул ее человеку за шкирку. Тот взвизгнул,
встал на колени и стал пищать. Тут же все прекратилось; они все застыли в
идиотских позах и больше не делали ничего. Саргылана и Елена, взявшись за руки,
подошли к костру и запрокинули головы. Они начали петь, или выть, обратив свои
прекрасные закрытые глаза в небо; и вся тундра вокруг как будто превратилась в
один огромный гудящий колокол, или пустой старинный храм, в котором забытые
миром монахи свершают свою службу; и небо, блекло развернутое над всем, что
здесь было, стало непроницаемым и непостижимым, словно гениальный дирижер, и
было непонятно, то ли небо рождает эти странные диссонансные прекрасные звуки,
то ли они в самом деле исходят из глоток двух жриц, обращающих природу и
реальность в музыку и свет. Они пели так, как будто хотели изменить чей-то лик и
зародить новый мир. И даже когда их пение прекратилось и они подняли руки вверх,
эти пронзительные звуки воистину существующего невероятия все равно остались
повсюду: и на поверхности луж, и внутри шерстистых цветков, и в сердцах всех
людей, и в душах всех существ. Тут же Хек и Васильев подошли к Саргылане и
Елене, и все стали в ряд.
- Насмарку, - сказал Хек. - Будьте деревом! И они поклонились.
- Насмарку, - опять сказал Хек. - Будьте деревом! И они опять поклонились.
- Насмарку, - в третий раз сказал Хек. - Будьте деревом! И они снова
поклонились.
- Что, что, что вы делаете?! - закричал Головко, вскакивая с матраса. - Зачем,
зачем? Сделайте что-нибудь!
- Обряд, - сказал Хек. - Молитесь.
Головко, шатаясь, подошел.
- Я тоже хочу, - сказал он. - Насмарку! Будьте деревом! Тьфу-тпру-шру. А-а-а-ар.
Поцелуйтесь! Поцелуйтесь! Так?
- Нет, - сказал Хек. - Не так. Сядьте туда, откуда пришли. Молитва!
Головко поплелся обратно и сел на матрас.
- Декламация, - сказал Хек.
Тут же Васильев вышел вперед, кашлянул, щелкнул пальцами и проговорил:
- Ее бог есть ее слава, ее надежда и ее высший путь. Ее бог есть она сама, как
таковая. Ее бог есть так же, как есть она, или что-нибудь еще, или ее река, или
ее море. Ее бог есть ее внутреннее напряжение и внешний облик; ее бог есть ее
спокойствие и страсть; ее бог есть ее душа и сила. Ее бог есть Бог,
олицетворенный в ней, так же точно, как ее Бог есть некий бог, присутствующий в
ней. Бог - это просто Бог, вот и все; а ее бог - это просто ее бог, и ничего. Ее
бог есть отбросы ее помоек, и говно ее уборных, и сердца ее красавиц, и чемоданы
ее жителей. И восхитительность - это тоже ее бог. Когда ее бог создал ее, она
возникла, словно новое творение, и другие страны были рядом, как ее подруги, и

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.