Случайный афоризм
Читатели любят лучших авторов, писатели – только мертвых. Гарун Агацарский
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

- Конечно, - согласился Головко, встал с матраса и сделал два приседания.
- Вот и все, - удовлетворенно сказал Хек. - Вы - не Бог Якутии. Ничего у вас не
получилось.
Это было, поэтому кончилось, но остался ядовитый, гнусный цветок. И везде была
пульсация болезни, бездумье и бараний грех. Можно было именоваться Хрен. Головко
застонал, сел на матрас, закрыл глаза и опять широко раскрыл их. Перед ним стоял
Хек; костер догорел, и Васильев, сидящий на корточках рядом был одет в
коричневый халат с желтой полосой.
- Праздник <Кэ>, - сказал Хек и взмахнул рукой.
- Пожалуйста, ответьте мне на один вопрос... - попросил Головко, ударив себя
двумя своими кулаками по голове. - Я прошу только одного, ищу только одно, жду
только ответ.
- Готов, - сказал Саша Васильев.
- Кто Бог Якутии? Кто это?
- В принципе, Юрюнг Айыы Тойон, - ответил Хек, - а вообще, непонятно. Возможно,
его нет.
- Избавьте меня! - закричал Абрам Головко. - Я больше не выдерживаю Бога!
- Молитесь, - сказали Васильев и Хек.
Хек подпрыгнул четыре раза, издал из себя какое-то сопение, поднял ногу, потом
топнул ей по земле. Васильев подошел к человеку в желтой одежде, ударил его
кулаком в спину, засмеялся и произнес: <Вы-же-бы-же. Вы-же-бы-же>. Потом он
нагнулся, набрал в костре золы и засунул ее человеку за шкирку. Тот взвизгнул,
встал на колени и стал пищать. Тут же все прекратилось; они все застыли в
идиотских позах и больше не делали ничего. Саргылана и Елена, взявшись за руки,
подошли к костру и запрокинули головы. Они начали петь, или выть, обратив свои
прекрасные закрытые глаза в небо; и вся тундра вокруг как будто превратилась в
один огромный гудящий колокол, или пустой старинный храм, в котором забытые
миром монахи свершают свою службу; и небо, блекло развернутое над всем, что
здесь было, стало непроницаемым и непостижимым, словно гениальный дирижер, и
было непонятно, то ли небо рождает эти странные диссонансные прекрасные звуки,
то ли они в самом деле исходят из глоток двух жриц, обращающих природу и
реальность в музыку и свет. Они пели так, как будто хотели изменить чей-то лик и
зародить новый мир. И даже когда их пение прекратилось и они подняли руки вверх,
эти пронзительные звуки воистину существующего невероятия все равно остались
повсюду: и на поверхности луж, и внутри шерстистых цветков, и в сердцах всех
людей, и в душах всех существ. Тут же Хек и Васильев подошли к Саргылане и
Елене, и все стали в ряд.
- Насмарку, - сказал Хек. - Будьте деревом! И они поклонились.
- Насмарку, - опять сказал Хек. - Будьте деревом! И они опять поклонились.
- Насмарку, - в третий раз сказал Хек. - Будьте деревом! И они снова
поклонились.
- Что, что, что вы делаете?! - закричал Головко, вскакивая с матраса. - Зачем,
зачем? Сделайте что-нибудь!
- Обряд, - сказал Хек. - Молитесь.
Головко, шатаясь, подошел.
- Я тоже хочу, - сказал он. - Насмарку! Будьте деревом! Тьфу-тпру-шру. А-а-а-ар.
Поцелуйтесь! Поцелуйтесь! Так?
- Нет, - сказал Хек. - Не так. Сядьте туда, откуда пришли. Молитва!
Головко поплелся обратно и сел на матрас.
- Декламация, - сказал Хек.
Тут же Васильев вышел вперед, кашлянул, щелкнул пальцами и проговорил:
- Ее бог есть ее слава, ее надежда и ее высший путь. Ее бог есть она сама, как
таковая. Ее бог есть так же, как есть она, или что-нибудь еще, или ее река, или
ее море. Ее бог есть ее внутреннее напряжение и внешний облик; ее бог есть ее
спокойствие и страсть; ее бог есть ее душа и сила. Ее бог есть Бог,
олицетворенный в ней, так же точно, как ее Бог есть некий бог, присутствующий в
ней. Бог - это просто Бог, вот и все; а ее бог - это просто ее бог, и ничего. Ее
бог есть отбросы ее помоек, и говно ее уборных, и сердца ее красавиц, и чемоданы
ее жителей. И восхитительность - это тоже ее бог. Когда ее бог создал ее, она
возникла, словно новое творение, и другие страны были рядом, как ее подруги, и

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.