Случайный афоризм
Величайшую славу народа составляют его писатели. Сэмюэл Джонсон
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе

Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

- Ну да, - презрительно ответил Головко. - Биолог.
- Как интересно!
- Да чушь это, дерьмо. Вот посмотрите в окно, и вы увидите чудеса, а я занимаюсь
ерундой.
- Да, ну а все-таки, что вы делаете...
- Занимался парасимпатическим подавлением сокращений семеновыводящего протока у
морской свинки, - немедленно сказал Головко.
- Ясно.
- Вы видели сон? - спросил Головко.
- Я не помню, - медленно проговорил Софрон. - Мы далеко уже проплыли? Ведь мы
плывем давно?
- Не знаю, - сказал Головко. - Здесь есть капитан Илья, как его назвал Дробаха,
и он должен нас высадить вовремя.
- Я хочу спать, - пробормотал Софрон и лег на свою койку.
- Желаю вам приятного времени! - усмехнулся Абрам Головко и выпил маленький
глоток портвейна.
- Разбудите меня, если что, - сказал Софрон.
- Я разбужу вас, если все, - прошептал Абрам и вышел из каюты, захлопнув за
собой дверь.
Он прошел по чистому коридору мимо железной двери корабельного туалета, и вышел
на палубу, где было холодно и прекрасно. Потом он сел на стоящий рядом с
лестницей раскладной стульчик, который чуть не сломался от такого тяжелого
мускулистого тела, и стал смотреть на проплывающие мимо виды с умиротворенной
улыбкой праведника, завершающего свой земной путь.
Природа была абсолютным явлением в мире случайных связей и непонятных вещей. В
тайге росли лиственницы, лианы, плющи и разные цветы; они все росли,
переплетаясь друг с другом, словно любовники, наконец-то встретившиеся после
разлуки; и когда вставало солнце, то ничто не менялось внутри тайги - только
наступал свет; и когда, заходило солнце, то наступала ночь, и тайга была
огромной тайной в центре темного мира, который был одной страной. Одинокие
полярные пальмы грустно стояли на берегу, склонив светло-зеленые листья к воде;
карликовые баобабы иногда росли под лиственницами, напоминая гномов, или
дедов-Морозов, стоящих под новогодней елкой. Воздух был таким, каким он и должен
быть; все было одинаково. И грибы, живущие тут, любили эту тайгу и реку. Иногда
над тайгой пролетали якутские утки и гуси, и иногда над рекой пролетали якутские
чайки. Головко одобрительно подмигивал им, словно женщинам, или друзьям, и потом
снова смотрел и тайгу, как будто хотел найти там что-то другое.
Природа была естественной данностью в мире причинно-следственных связей и
строгой ясности. Тайга стремилась стать лесотундрой, словно личинка, тяготеющая
к превращению во взрослого жука; пальмы совершенно не могли здесь жить,
выродившись в какие-то тоненькие кустики; а серые коряги лежали повсюду, где
только не росли лиственницы, и преграждали все входы в тайгу, как запертые
двери, ведущие в другую действительность. Доисторическое бытие, существующее вне
корабля, было привлекательным и жутким, как будто самый первый пейзаж,
открывающийся взору путешественника, посетившего другой мир; и что-то
по-настоящему странное было в каждой прекрасной мельчайшей частичке его.
Головко вспомнил, как они сели на этот корабль, сказав: <Заелдыз> капитану,
который оказался застенчивым двухметровым человеком в форме, и потом, пройдя в
предложенную им каюту, немедленно выпили по стакану вина <Анапа>. Головко
поморщился, вспомнив довольную рожу Софрона Жукаускаса и его дурацкий радостный
всхлип, последовавший за словами Головко о том, что можно выпить еще один
стакан. Головко подумал, что его сейчас стошнит, так как он вспомнил пухлые
белые ноги Жукаускаса, который тот обнажил при переодевании штанов. И тут,
воспроизведя в своей памяти выцветшие тренировочные штаны Жукаускаса, Головко
явственно ощутил физическую дурноту и какое-то остервенение внутри своего тела.
Тоща, сосредоточившись на представлении того, как он отрезает связанному Софрону
половой член и ногу, Головко переборол это неприятное состояние и почувствовал
себя свежим, бодрым и спокойным.
- Подонок! - расхохотавшись, проговорил Головко, с удовольствием ощутив холодный
ветер, овевающий его лицо.

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.