Случайный афоризм
Мне кажется, что я наношу непоправимый урон чувствам, обуревающим мое сердце, тем, что пишу о них, тем, что пытаюсь их объяснить вам. Луи Арагон
 
новости
поиск по автору
поиск по тематике
поиск по ключевому слову
проба пера
энциклопедия авторов
словарь терминов
программы
начинающим авторам
ваша помощь
о проекте
Книжный магазин
Главная витрина
Книги компьютерные
Книги по психологии
Книги серии "Для чайников"
Книги по лингвистике
ЧАВо
Разные Статьи
Статьи по литературе
Форма пользователя
Логин:
Пароль:
регистрация
 детектив



 драмма



 животные



 история



 компьютерная документация



 медицина



 научно-популярная



 очередная история



 очерк



 повесть



 политика



 поэзия и лирика



 приключения



 психология



 религия



 студенту



 технические руководства



 фантастика



 философия и мистика



 художественная литература



 энциклопедии, словари



 эротика, любовные романы



в избранноеконтакты

Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта: Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:

Вежливо поклонившись, он пошел дальше к столику вместе с унылым Жукаускасом,
похожим сейчас на великовозрастного слюнявого дебила, которого ведет на прогулку
его родственник.
- Вот это мужчина!.. - восхищенно сказала Сесиль Наде. - Джентльмен! Не то, что
этот - сразу вонючие пальцы совать...
Головко и Жукаускас сели за столик, и Павел Амадей Саха, хохоча, стал говорить:
- Как вы прелестно танцевали, Софрон, как вы прекрасно приставали! Чудеса, я
просто вам завидовал, такие дамы... Не для меня, конечно, мне другое ближе... -
он бросил печальный взгляд в сторону Головко. - Ну, что же, давайте выпьем
последний стакан жиздры, и - отправляйтесь. Я вам тут приготовил сверток с
разной едой, побрякушками...
- Почему?! - тупо воскликнул Софрон, посмотрев Абраму в глаза.
- Знаете, друг мой, - степенно проговорил Головко, - есть такая якутская
поговорка: за восемью зайцами погонишься, получишь что? - правильно, хуй. Вот
так вот, хи-хи.
- Аааа! - крикнул Жукаускас.
- Выпьем? - предложил Павел Амадей, указывая на уже налитые большие стаканы с
жиздрой.
Софрон Жукаускас взял свой стакан и тут же выпил его.
- А вот это уже невежливо! - строго заметил Саха. - Милый мой, давай за Якутию,
за то, Аобы все хорошо было, и - за тебя!
Он чокнулся с Абрамом, и они тоже выпили.
- А теперь, вперед! - крикнул Головко. - Мы улетаем вдаль!
Жукаускас вдруг понял, что стал абсолютно пьяным в один миг, его заволокло
веселое ватное забытье, и он почти не ощущал, куда его волочили, где его везли;
он словно сквозь наркоз видел кабину машины, какие-то огни, шоссе, людей; он
чувствовал ветер, горячий воздух, потом видел свет, мигание каких-то приборов,
мускулистые руки Головко, поддерживающие его, там стоял некий третий человек,
похожий на его жену, разные девушки, которых не было; были слова, мысли,
бумажки, документы, вечная надобность куда-то идти, и, наконец, удобное
неожиданное кресло. Мотор взревел и ударил в спину со страшной силой, словно
неумолимо толкающая вперед струя какого-то огромного брандспойта. Через
временной провал Софрон открыл глаза, увидел, где он, и всхлипнул. В
иллюминаторе было ночное небо, и под ним - облака. Перед его взором проносились
стаи женских половых органов, летающие по кругу, словно утки над прудом, и
немедленно упархивающие, исчезающие, испаряющиеся, стоило всего лишь протянуть к
ним руку, или просто обратить горящий взгляд. Появились и сиськи, и лица, и все
это сплелось в единый общеженский ком, оказавшийся почему-то внутри головы,
внутри тела, под кожей, и как будто желающий взорвать, уничтожить, сломать весь
этот несчастный организм, чтобы он превратился в кровавые объедки бывших чувств
и желаний. Слезы текли по лицу Жукаускаса; рядом в кресле безмятежно спал
Головко. Софрон расстегнул штаны и засунул туда дрожащую руку. Двух движений
хватило. Он еле успел достать из кармана грязный носовой платок и подставить его
под выстрел своего горячего болезненного горестного обильного семени. Он засунул
липкий платок обратно в карман, медленно застегнул штаны, и пусто замер. Самолет
летел на юг Якутии.



Пипша первая
Был безбрежный утренний мрак, был шумный свист, была вопиющая неуютность
полуприсутствующего сознания, было мягкое зависание над воображаемой твердой
почвой, был конец полета. Съежившись в кресле, печальное тело выполняющего
великую задачу существа по имени Софрон испытывало усталость и холод в
предчувствии скорого вынужденного пробуждения, и ему хотелось отрастить крылья и
взлететь самому в неощущаемую прекрасную высь, а не быть сейчас, в этот миг,
начинкой какого-то противного рейсового механизма, который, скрипя всеми своими
соединительными узлами, вот-вот был готов куда-то прибыть; и хотелось не
испытывать душевные мучения по поводу собственных несовершенств, или неудач, а
просто существовать по ту сторону приятной ласковой суеты в виде многовекового

1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 : 8 : 9 : 10 : 11 : 12 : 13 : 14 : 15 : 16 : 17 : 18 : 19 : 20 : 21 : 22 : 23 : 24 : 25 : 26 : 27 : 28 : 29 : 30 : 31 : 32 : 33 : 34 : 35 : 36 : 37 : 38 : 39 : 40 : 41 : 42 : 43 : 44 : 45 : 46 : 47 : 48 : 49 : 50 : 51 : 52 : 53 : 54 : 55 : 56 : 57 : 58 : 59 : 60 : 61 : 62 : 63 : 64 : 65 : 66 : 67 : 68 : 69 : 70 : 71 : 72 : 73 : 74 : 75 : 76 : 77 : 78 : 79 : 80 : 81 : 82 : 83 : 84 : 85 : 86 : 87 : 88 : 89 : 90 : 91 : 92 : 93 : 94 : 95 : 96 : 97 : 98 : 99 : 100 : 101 : 102 : 103 : 104 : 105 : 106 : 107 : 108 : 109 : 110 : 111 : 112 : 113 : 114 : 115 : 116 : 117 : 118 : 119 : 120 : 121 : 122 : 123 : 124 : 125 : 126 : 127 : 128 : 129 : 130 : 131 : 132 : 133 : 134 : 135 : 136 : 137 : 138 : 139 : 140 : 141 : 142 : 143 : 144 : 145 : 146 : 147 : 148 : 149 : 150 : 151 : 152 : 153 : 154 :
главная наверх

(c) 2008 Большая Одесская Библиотека.